книги «Собрание сочинений. Федор Андреевич Щербина. Том 1»До 160-річчя з дня народження члена Кубанської Ради Федора Щербини видано перший том його мемуарів

На Кубані вийшов друком перший том мемуарів видатного історика та етнографа чорноморського козацтва, основоположника російської бюджетної статистики, члена-кореспондента Російської Академії наук, члена Кубанської Ради Федора Щербини (1849 – 1936). Над чотиритомником спогадів, названих «Пережитое, передуманное и осуществленное», Щербина працював на еміграції в Чехословаччині до кінця своїх днів. Укладач і науковий редактор видання, провідний кубанський україніст проф. Віктор Чумаченко називає ці спогади «енциклопедією кубанського козачого життя в епоху її стрімкого економічного розвитку». 

Перший том оповідає про дитячі роки майбутнього вченого, проведені в рідній станиці Новодерев’янківській Чорноморського козачого війська. У ньому автор детально змальовує повсякденний козачий побут, різдвяні та великодні свята, дитячі ігри та видовища, а також місцевий фольклор. Він застав ще живими носіїв тієї, запорозької, вольниці, серед яких був і його дід о. Юрій Щербина.

У другому томі, вже готовому до друку, йтиметься про бурсацькі та семінаристські роки Федора Щербини в Катеринодарі та Ставрополі; в третьому та четвертому – про повернення на Кубань, спробу заснувати сільгоспартіль, перші літературні успіхи, бурхливі роки навчання у вищих навчальних закладах Москви та Одеси, заслання на Північ за революційну діяльність… Спогади закінчуються 1879 роком, після якого Щербина проживе ще довгих 56 літ, про які професор Чумаченко планує детальніше розповісти у післямові до 4-го тому на основі численних маловідомих біографічних документів.

Зазначимо, що мова автора у Щербини – російська літературна, у той час як діалоги мешканців чорноморських станиць написані на «кубанській мові», себто чорноморському діалекті української мови. Відрадно, що така установка автора повністю збережена у книзі, аж до передачі діалогів українською графікою (щоправда, деякі неточності туди все ж потрапили через брак україномовних редакторів). На думку укладача, помилки ті передають рівень володіння українською орфографією самого Щербини, але саме материнська мова у Щербини є «найважливішим складником його станичних переживань, почуттів і дум». Для російськомовного ж читача у додатку подається перелік українських слів і висловів, що зустрічаються у спогадах, з перекладом їх російською мовою.

Сам Щербина довго йшов до свого українського національного самоусвідомлення, що викристалізувалось у нього особливо чітко вже в Чехословаччині. Нагадаємо, що у міжвоєнній ЧСР функціонували російські та українські університети, педінститути, науково-дослідні установи. І Щербина обирає для себе саме українські заклади. В Українському Вільному Університеті він працює професором статистики (1922-1936), деканом факультету права та суспільних наук (1922-1923), ректором (1924-1925). Співпрацює він і з Українською господарською академією у Подєбрадах. Своє раптове для багатьох кубанських емігрантів українство Федір Щербина пояснював так: «Так, я, Щербина, українець і «українській мові» почав навчатись на 69 році свого життя. Якось згадалась мені в цьому віці моя мама й ті лагідні слова українською мовою, що пестили мене у дитинстві… Мене наче хто обухом по голові вдарив. Я – українець, і не розмовляю, і не пишу материнською мовою? І я почав писати і розмовляти по-українськи». Щербина був довголітнім головою «Общества кубанцев в Чехословакии», що намагалось (щоправда, безрезультатно) об’єднати кубанців російського, українського та місцевого (козачого) спрямувань, а у 1927-1928 рр. він став першим головою української громади у Празі.

Ще за життя Щербини у козачих часописах друком вийшли окремі глави першого тому, а у 1945 р. перші два томи машинопису потрапили до СРСР у складі архіву «Союза кубанцев в ЧСР», вивезеного з Праги спецпідрозділом НКВС. Весь же численний особистий архів Щербини зараз знаходиться частково на Кубані, а здебільшого – в Українській вільній академії наук у США. Саме за американським варіантом рукопису, як найбільш повним, і підготовлено перший том спогадів «кубанського діда», як називали Щербину його співвітчизники на еміграції. Цікаво, що ще у 1966 р., пишучи про можливість видання архіву Щербини, дослідники писали: «Росіяни не захочуть його публікувати за українські тенденції, а українці, ймовірно, за те, що текст спогадів написаний переважно московською мовою».

Лишається додати, що перша книга чотиритомника спогадів є водночас і першим томом шеститомника «Невиданих творів» Щербини, куди мають увійти його багате листування, художні твори і численна публіцистика. Справа – за благодійним фондом «Вольное Дело», очолюваним російським мільярдером, кубанцем за походженням Олегом Дерипаскою, за фінансової підтримки якого видано перший том.

Опубликовано «Кубанец» в Чт, 04/02/2009 - 11:36 Iсторiя «Щербина Федор Андреевич. Собрание сочинений». Серия I. Неизданные сочинения: в 6 т. – Т. 1. Пережитое, передуманное и осуществленное: в 4 т. – Т. 1. / Сост., науч. ред., вступ. ст. В. К. Чумаченко. – Каневская; Краснодар; Москва, 2008.

Володимир ПУКІШ.

м. Анапа, Краснодарський край.

http://svitlytsia.crimea.ua/index.php?section=article&artID=6928

На світлині: Обкладинка книги «Собрание сочинений. Федор Андреевич Щербина. Том 1»

Додаток:

Собрание сочинений. Том 1 Щербина Ф.А.

Фонд памяти Ф.А.Щербины, 2008. Жанры: Мемуары, воспоминания и другие биографические материалы. Аннотация:

Первый том воспоминаний Фёдора Андреевича Щербины издан фондом его памяти при поддержке Благотворительного фонда «Вольное Дело». Издание осуществлено тиражом в 1 тыс. экземпляров в станице Каневской – центре района, в котором находится родная станица историка – Новодеревянковская. Ответственный редактор и автор предисловия – В.К. Чумаченко, кандидат филологических наук, профессор, зав. кафедрой Кубанского государственного университета культуры и искусств. В подготовке книги также принимал участие директор станичного музея Ф.А. Щербины А.В. Дейневич.

Полный текст аннотации:

Сын станичного священника Фёдор Андреевич Щербина – известный общественный деятель, историк, основоположник российской бюджетной статистики, член-корреспондент Российской Академии наук, член Кубанской Рады, глава Верховного суда Кубанской народной республики, поэт и писатель. 

В эмиграции Щербина написал четыре тома своих воспоминаний «Пережитое, передуманное и осуществлённое», но только первые три из них успели увидеть свет до его смерти в 1936 году. Первый том посвящён его родной «Деревянковке», её истории, детским годам, семье, станичным обычаям и традициям. 

25 декабря 2008 г.

http://www.bogoslov.ru/biblio/text/369364/index.html

Ф.А. Щербина: Пережитое, передуманное и осуществлённое

Известный кубанский учёный, писатель и общественный деятель Ф.А. Щербина - уроженец станицы Новодеревянковской. В будущем году будет отмечаться 160 лет со дня рождения “Всекубанского Дiда”, как называли в эмиграции Фёдора Андреевича казаки. В рамках подготовки к юбилею Фондом памяти Ф.А. Щербины издана небольшая книжка “Казачьи герои и сподвижники”, включающая составленные им описания подвигов кубанских казаков.

  В октябре этого года выйдет и 1-й том его воспоминаний - “Пережитое, передуманное и осуществлённое”, посвящённый родной станице, детским годам, жизни, обычаям и традициям станичников. Предлагаем ниже отрывки из этих книг.

И в этом же году в Новодеревянковской приступают к созданию музея знаменитого земляка.  Жаль только вот, что весьма спорное решение о намеченном на сентябрь перезахороронении его праха в Краснодаре принималось властями без учёта мнения и одностаничников, и родственников Щербины...

Глава 1. Моя детская Деревянковка

Я родился 13 февраля по старому стилю 1849 года. Многое пережил я на своём веку; хотелось бы передать пережитое возможно ближе к действительности.

Начну с места моего рождения – с Деревянковки. Это казачья станица бывшего Черноморского казачьего войска, как названо было возобновлённое в 1787 году за рекой Бугом. Войско Запорожское, переселённое в 1792 году в северо-западную часть нынешнего Кубанского края. Край назван был Черномориею, а население черноморцами.

Я живо представляю себе свою детскую Деревянковку, не нынешнюю огромную и многолюдную, а прежнюю, в которой в первый раз я увидел Божий свет, людей и природу, и которая долго потом рисовалась мне в радужных красках детских воспоминаний. Тогда мне казалось, что лучше Деревянковки нет места в мире; признаюсь, даже теперь я люблю эти чистые детские воспоминания. Вдумайтесь в представления об этом естественном детском чувстве привязанности к родине – и вы поймёте меня.

Когда я начинающим жить, воспринимать и понимать явления ребёнком смотрел из своего двора на убогую деревянную церковь с зелёными куполами и мутно-жёлтыми крестами, то мне казалось, что «наша церква» представляла собою нечто особенное, величественное, из ряда других зданий выходящее. И это приятное, очаровавшее меня в детстве впечатление крепко засело в моём мозгу навсегда так, что вне Деревянковки оно оставалось для меня длящимся, приятным и, несомненно, возвышенным пережитком.

Когда я в первый раз дошёл «до високоi могили», находившейся в полуверсте от нашего двора, то я думал, что совершил что-то большое в своей жизни. Я был так мал и слаб, что лишь с помощью старшего брата, держась за его руку, совершил это путешествие. То, что происходило на кургане, произвело на меня необычайное впечатление. Здесь я увидел трёх неизвестных мне парней, которые скакали на одной ноге с вершины кургана к его подошве. Сначала я не понимал, что и зачем делают эти парни, но когда на моих глазах, при громком хохоте парней, полетел кувырком мой старший брат с кургана, попробовавши скакать на одной ноге, то скачущие и не падающие фигуры парней вызвали в моём сознании впечатление чего-то чудесного и увлекательного. И это, неожиданно поразившее меня впечатление, также гвоздём вошло в мою голову, которая невольно заработала от полученных впечатлений.

Меня поразило падение брата, которого я считал самым сильным и ловким в среде его сверстников. Никто из них не мог побороть его. «Грудки», комья земли или глины, он бросал «вище, нiж хлопцi», а на речке он так ловко пускал по поверхности воды черепки от посуды или осколки от жжёного кирпича, приговаривая: «бабо! бабо! перевези дiда, а як не перевезеш, то й сама пропадеш!», что его «дiд» долго и долго делал рикошеты по воде и все хлопцы в один голос кричали: «от так дiд! а ну, Василю, ще!» И вдруг три парня, легко скакавшие по скату кургана на одной ноге, делали то, чего не мог сделать мой брат. Это поразило меня и заставило призадуматься настолько, что придя домой, я немедленно принялся скакать на одной ноге; несколько раз при этом самостоятельном опыте падал и, при одном падении, так хватил лбом о косяк двери, что на лбу «аж моргуля скочила». Хотя она несколько дней побаливала-таки изрядно от малейшего прикосновения к ней, но я не плакал при падении и не жаловался потом на боль, а только махал рукою и проникался желанием «нехай, нехай болить, а я навчусь скакать на однiй нозi».

А когда с вершины кургана я глянул на окрестности и глазам моим представилась широкая беспредельная степь, с пасущимися на ней животными и таинственными очертаниями степного миража, то моему удивлению и очарованию не было границ. Я увидел целый новый мир, дёргал брата за полу и, молча, тыкал пальцем в пространство. «Що, що там таке?» — спрашивал меня брат, а я только восклицал: «Дивись! Дивись!»

Долго потом вся моя детская черепашья прогулка «на велику могилу» рисовалась мне в радужных красках виденной в целом. Деревянковки, скачущих на одной ноге парней и широкого простора степей.

Из таких-то впечатлений, путём ассоциации их, слагалось одно общее чувство влечения и любви к Деревянковке и ко всему, что было связано с ней. Река и степи, курганы и балки, животные и птицы, люди и их поведение, наконец, сама Деревянковка, будили во мне родственные с нею впечатления красоты и близости, и тем ярче оттенялись и окрашивались эти впечатления в моей памяти, чем теснее были связаны с ними совершённые мною действия в наиболее охватившие мой ум и чувства моменты восприятий.

Во мне долго возбуждало чувство гордости или удовлетворения, — не знаю, как точнее выразиться, — но я хорошо припоминаю тот пригорок у проходившего внизу его «бакая», то есть вырытого водою русла ручья, где я незаметно подкрался к пригорку и выстрелом из ружья повалил впервые убитого мною «великого кулика» — кроншнепа. Пристрастившись впоследствии к ружейной охоте, я всегда с каким-то удовольствием вспоминал этот выстрел, причём, ярче всего мне рисовался тот пригорок, на котором пал жертвою моей охотничьей страсти «великий кулик» и момент падения его, когда он повалился набок «как подкошенный».

Точно также в данную минуту мне живо вспоминается то детское обаяние, которое возбудил во мне изгиб степной речки, где я и мои сверстники, ловя маленьким бреднем раков, поймали вместе с раками и мелкою рыбою двух больших карпов. То были первые большие рыбы, пойманные при моём дирижирующем участии. Почему именно это обстоятельство, а не другие, когда приходилось ловить больших коропов сотнями, крепко засело в моей голове, трудно теперь судить, но оно много раз снилось мне потом в зрелом возрасте, причём, во сне ясно рисовался речной изгиб, бухточка, в которой произведена была удачная ловля и сильно бушевавшие «в матне волока» карпы. «От так балабани!» — закричали тогда мы все хором.

И еще с большей живостью охватывают меня воспоминания о том, как бывало я, брат, сестра и наш сверстники несёмся с кувшинами в руках в степь за клубникой. Соревнование, казалось, удваивало наши рвения. Один перед другим мы наперебой старались поскорее наполнить ягодой бывшие у нас сосуды. И когда по счастливой ли случайности, или вследствие моей живости, я первый наполнял клубникой свой кувшин и торжественно провозглашал: «а у мене вже повний глечик!», то чувство удовольствия приятно щекотало моё детское самолюбие, а вместе с тем ярко запечатлевалось в памяти то место, где я находил наибольше крупной клубники. В голове невольно оставалось твёрдое желание побежать в это место за клубникою и в следующий раз или даже в следующие годы, а самоё место непременно превращалось в что-то ценное, привлекательное.

А сколько радости и удовольствия доставляли мне короткие поощрительные замечания моей матери, когда мы приносили домой полные кувшины клубники! «Гарна ягода, — ласково говорила мать, — гарнi i ви у мене дiти», а я буквально горел от удовольствия. Да и как могло быть иначе, когда я страстно любил мать и готов был всё сделать за её ласку, а эти ласки в обилии сыпались на меня в Деревянковке, когда я был при матери. Я, по крайней мере, не могу отделить любви к матери от любви к Деревянковке, так слились у меня воспоминания о родной матери и о родной станице. Здесь, в этом единстве влечений к родным людям и к родным местам, несомненно, надо искать тех сложных и разнообразных сплетений мысли и чувства, из которых сложились светлые воспоминания о моей славной Деревянковке.

Я не могу представить себе своего детства без Деревянковки, а Деревянковки без отцовского дома, реки, степей, церкви, людей и, главное, без моей милой любящей матери, давшей мне жизнь в Деревянковке.

Постараюсь по возможности точно, в реальных условиях пережитого, насколько сохранилось оно в моей памяти, передать лишь отдельные, наиболее характерные и лучше других запечатлевшиеся эпизоды из моей детской жизни.

Глава XXVIII. Пасхальные святки

От празднования населением. Деревянковки пасхальных праздников остались у меня с раннего детства до глубокой старости самые светлые воспоминания. День Воскресения Христова или, как называли его черноморцы, день Пасхи, был у всех самым светлым днем в году – праздником праздников. Он будил в населении самые высокие и радостные настроения, связанные с личностью Богочеловека и, даже на удовлетворение главной материальной потребности людей в пище, налагал свой светлый отпечаток. Пасха, прообраз хлеба насущного, красные яйца, красивые эмблемы первоисточника жизни живых существ, ставились превыше всех яств. Я и все домашние, окружавшие меня в раннем детстве, жили во время пасхальных святок светлыми моментами этого двойного настроения – чисто стихийной, так сказать, радости и одушевления и торжественного почитания хлеба насущного в идеальном для всех виде пасхи с теми красными яичками, обмены которых друг с другом все сопровождали поцелуями.

Такой характер празднования пасхальных святок обусловливался, как напряженными ожиданиями всем населением чего-то светлого, высокого и желательного во время сурового режима при потреблении пищи в Великий Пост, так и самым наступлением торжественного акта по осуществлению этих желаний в пасхальные дни. Мне хорошо памятны дни Великого Поста, дни сухоядения и недоеданий, с одной стороны, и сладостных ожиданий, которыми манила нас Пасха к себе, с другой.

Наш двор был расположен напротив и вблизи входа в церковную ограду, а у самых ворот вблизи забора находился колодезь с прекрасною питьевою водой. Великопостные говельщики в положенные между утренним и вечерним богослужением часы ели и пили у нашего колодязя, для чего мать приказывала даже отворять ворота. В дни исповеди здесь собиралась целая толпа, и я неоднократно наблюдал, сидя на крыльце, как спешила эта толпа съесть недоеденное – бублики, сластёны, пирожки и т.п., которые в обилии продавались у церковной ограды. Но лишь только раздавался первый удар колокола, созывавшего говеющих на вечернее богослужение, как мгновенно, точно по мановению ока, прекращалось это чревоугодие. Съевший полбублика быстро прятал недоеденную половинку его в карман, державший в руке масляный сластён не ел, а глотал его целиком, как утка лягушку, пивший воду поперхался ею, кашлял, давился и обливался водою и т.п. Считалось большим грехом есть и пить после удара в колокол до следующего дня, когда после причастия разрешалось есть и пить. Мне помнится, как сам я даже боялся думать о пище и воде, в этот, казавшийся мне гнетущим, промежуток времени, и с какою осторожностью утром на следующий день умывался я, заботясь о том, чтобы в рот не попала ни единая капля воды, которую с жадностью я, наверное, проглотил бы.

Деревянковцы были строго дисциплинированный народ не только в военном, но и в религиозном отношении. Раз у казака существовал обычай, он подчинялся ему, как неписаному закону. Поступали так взрослые и тому же следовали дети. Удар в колокол в мирной жизни был таким же сигналом для казачьего населения, как выстрел из пушки перед началом боя. Потому-то говельщики и говельщицы совершали в сущности противорежимные в Великий Пост поступки, предаваясь усиленному чревоугодию в ожидании первого удара колокола. В это время обычаем разрешалось есть и пить, а с обычаем в период непререкаемого им господства, трудно было бороться и рискованно не подчиняться ему. Если бы кто-нибудь из говельщиков или говельщиц, продолжал после удара колокола есть или пить, то их осмеяли бы и, может быть, они потерпели бы что-нибудь более ощутительное; мальчишек во всяком случае кто-нибудь из почтенных особ за уши выдрал бы.

Таким образом, так не гармонировавшие с понятием об исповеди и причастии противорежимные поступки деревянковцев в дни Великого Поста были в сущности лишь передышкою в ожидании того времени, когда все могли свободно, по собственному влечению, есть, пить, веселиться и переживать высокие моменты духовных наслаждений. Этими передышками ни мало не ослаблялись, однако, ожидания пасхальных святок, когда не требовалось ни постничать, ни говеть, а появлялась широкая возможность свободно, без гнёта обычая, жить и радоваться. Ожидания пасхальных дней появлялись у населения непосредственно после шумной и обильной блинами и варениками масленицы, в первый же день Великого Поста, когда даже тертый хрен с квасом считался лакомым блюдом, затем в течение семи недель Великого Поста, эти ожидания росли и увеличивались. По собственному детскому опыту я знаю, с какою силою они охватывали взрослых и детей, особенно, когда наступали великопостные, монотонные и суровые дни с унылыми призывами колокола к посту, сухоядению и необычному для казака смирению. Великий Пост, как бы нарочито, демонстративно оттенял светлые дни и величие светлого праздника – Пасхи.

Особенно мучительными казались мне два последние перед. Пасхой дня – страстная пятница и страстная суббота. В пятницу и в большую часть субботы нам, детям, не позволялось даже нос показать ни в дом, ни в кухню. Там подготовлялось пасхальное тесто и производились другие работы, которым мешала наша детская резвость и безалаберность. Нельзя было отворить дверь или окна, чтобы не застудить тесто и не помешать его всходам и вызреванию; воспрещалось резвиться и бегать в комнатах; требовалась большая осторожность при входе в дом или в кухню, чтобы не наступить на что-нибудь и не опрокинуть; за нами тщательно следили Оксана, мать и сестра Домочка, которой мать давала специальные поручения по надзору за нами и мы часто слышали: «куда? куда?» или «геть! геть!» Со всем этим можно было еще мириться, но и на нас, детей, распространялся строгий постовой режим ядения – не было ни чаю, ни завтрака, ни обеда, ни ужина, а в день выноса плащаницы не давали есть до тех пор, пока духовенством не был торжественно совершен этот церковный обряд. Есть было нечего; были лишь «хлеб, соль и вода – казацкая еда», как гласила поговорка. Соблазнительные пасхальные печенья и деликатесы, приятно щекотавшие нос, были скоромны и их нельзя было касаться до следующего дня или момента разговения; о вяленой же рыбе – суле или тарани, которую мы особенно любили, грешно было даже думать. Все это повергало нас с братом. Андреем в уныние и мы с ним бродили по двору, повесивши, что называется, нос.

Только со второй приблизительно половины субботнего дня подготовительная суматоха к Пасхе несколько ослабевала. В это время в определенных местах красовались уже пасхальные произведения матери и Оксаны – ряды печений: орешки, вергуны и пасхи большая, средняя и маленькая или, собственно, наши детские – моя, Андрюши и Палажечки. Мы с Андреем немедленно овладевали своим добром и ставили свои маленькие пасочки на определенные в комнате места. Мать не воспрещала этого и сама выглядела довольною и повеселевшей: пасхи удались на славу – высокие, румяные, лёгкие и пушистые. Сжарены уже были куры, утки и соблазнительная индейка с изюмом, которые заранее тщательно откармливались, чтобы служить украшением пасхального стола, распростившись с собственною жизнью. Тогда я над этим не задумывался, а горел нетерпением скорее полакомиться ими. В это же время наступал момент и нашего с братом. Андреем участия в подготовлениях к празднику. Позже всех операций производилось крашение яиц обыкновенно в сенях кухни «на кабицi», где мы с Андреем немедленно водворялись в почетной роли не то контролеров, не то судей. Окрашенные яйца мы тщательно, обсуждая и споря, осматривали и если краска неравномерно ложилась на них, то такие яйца мы отбирали и передавали матери, которая снова опускала их в кипящую воду с краскою. Это развлекало нас. Наступал поворот в настроении, а заключительный акт Великого Поста совершался для нас в тот момент, когда мать выбирала самую большую и высокую пасху для освящения вместе с другими предметами пасхального стола. Тогда мы с Андреем окончательно успокаивались и очень рано ложились спать, чтобы не прозевать пасхальной заутрени и просили всех вовремя разбудить нас.

Сами мы в этот раз спали крепко, но, услышавши колокольный звон, быстро оделись и спешно направились в ограду к церкви. В то время внутри ограды вокруг церкви горели уже огни и было много народа. Хозяйки или кто-нибудь из молодежи принесли уже для освящения пасхи, яйца, жареную птицу, свиное сало, коровье масло, творог, даже соль и др. принадлежности праздничного стола. Принесшие все это огромным кольцом окружали церковь и сидели рядами друг около друга. Всюду на подостланных скатертях стояли уже пасхи всевозможных величин и форм. В одном месте рядом с пасхой лежал с подогнутыми ножками жареный поросенок с вложенным в зубы красным яйцом, в другом у пасхи сидела жареная утка с приподнятой шеей и головой, а перед ней у самой груди лежали красные яйца, в третьем вместо птицы возле пасхи лежало свиное сало, красные яйца, пироги с творогом и т.п.

И всюду горело по две или по три восковых свечи, прикрепленных к расставленным предметам праздничного стола. Горящих свечей было до того много, что в ограде было почти так светло, как днем. Нас радовал один уже ливший со всех сторон свет и приподнимал настроение красивый вид и разнообразие расставленных пасок, обилие красных пасхальных яиц и чередование птичьих фигур с жареными поросятами. Мы с Андреем ходили вокруг церкви и тыкали пальцами в смешивших нас поросят с красными яйцами в зубах. Хозяйки сидели на раз занятых местах в лучших своих одеждах и украшениях, чинно перекидывались короткими фразами или сдержанным говором, явственно, однако, доносившимся до слуха и других, жалуясь на неудачи и неожиданные случайности при изготовлении и печении пасох.

- Я таки, — слышалось в одном месте, — i борошна iз дуже добро? пшеницi намолола й всього в препорцiю в тiсто положила, i добренько замiсила, — i що ж ви думаэте? – не сходе i не сходе моэ тiстечко! Дiти дуже хату нахолодили, роскривши дверi. Я тодi мерщiй до печi i затопила ii. Ну i пiднялось мое тiсто, слава Богу, паски вийшли, як слiд.

- Гарненька, гарненька, у тебе, серденько, вийшла пасочка, — поощрительно заметила какая-то старуха.

- Ну й горечко було менi з пасками, — слышалось в другом месте. — Два рази прийшлось пекти. В перший раз вийшли важкi та осадкуватi паски. Такого борошна старий Грицай намолов. Я давно вже казала своему Ничипору: «Не вози молоть зерна до Грицая!» Не послухав. Ну й пришлося в другий раз пекти паски iз иншого борошна. Спасiбi сусiдцi Кулидисi, позичила менi свого борошна.

 - Та бува?, — сказала соседка.

- Нi, мiй Гордiй Потапович не пожалiв-таки грошей, та купiв аж три хунти крупчатки, — совсем уж громко сообщала в третьем месте молодая разряженная казачка своей молодой также приятельнице. — Я змiшала крупчатку з свoiм борошном, просiявши його три рази через густе сито. Ну й тiсто ж вийшло! Просто аж душа радувалась. Поставiла я на одну минуточку тiсто на стiл перед божницею, а де не взявся отой пiвень здоровий та горластий, — ти ж знаэшь його, Марусе! — взлетiв в хату, та як крикнув: «Ку-ку-рi-ку!» Оглянулась я, аж в душi похолонуло. Пiвень сiв прямо на тiсто, та так глiбоко запустiв кiгти у тiсто, що маха? крилами, а ног не може одiрвать од тiста. Я вже насилу одiрвала. Тепер сама не знаю, щоб воно це значило – чи на добро, чи на худо?

- А куди вiн головою стояв? — вмешалась в разговор сидевшая с другого боку старуха.

- Прямо до кивота, — ответила рассказчица, — а як спiвав, то и до божницi поклонився, як кланяються пiвучи пiвни.

- Та це ж, — авторитетно заявила старуха, — непремiнно на добро.

- Та й я так подумала, — согласилась рассказчица, — жаль тiльки, що тiста багато прийшлося одрiзать з тiэi частини, на якiй сидiв пiвень, та кiгти запустив. Мабуть з хунт крупчатки пропало, бо одрiзане тiсто я пустила не на паски, а на пирiжки.

Несколько раз мы с Андреем обошли ряды расставленных пасох, наслаждаясь красотою открывшегося зрелища и вслушиваясь в разговоры сидевших женщин, которые вертелись исключительно около приготовления и выпекания пасох. Это были, так сказать, злободневные разговоры. Я не придавал им особого значения, но маленький Андрей мотал их на ус. В тот же день, при общем смехе, он с юмором рассказывал дома, «як пiвень сiв верхом на тiсто паски и кричав: «ку-ку-рi-ку», а якась жiночка та бабуся казали, що то вiн так на добро Богу молився».

Забавляясь так в ограде, мы с Андреем ни разу не заглянули в церковь, в которой совершалась заутреня. И вдруг в тот момент, когда все внимание наше было обращено на начавшийся между женщинами спор из-за места, на которое запоздавшая казачка хотела поставить свою пасху, из боковых дверей церкви показалась торжественная процессия с хоругвями, иконами и духовенством, сопровождавшим плащаницу. Я слышал от сестры Марфы, что после того, как плащаница, троекратно обнесенная вокруг церкви, вкладывается на свое место и духовенство в первый раз торжественно запоёт: «Христос воскресе из мертвых», совершается воскресение Христа и это могут видеть неговорящие еще младенцы и святые схимники. Как молния мелькнул у меня в голове этот рассказ, сразу угасло любопытство к заинтересовавшей нас сцене спора из-за места и моё, несколько легкомысленное поведение, мгновенно заменилось могучим религиозным настроением. Чувствовалось какое-то жуткое беспокойство, мне страстно захотелось увидеть воскресшего Христа.

Брат Василий всегда обыкновенно приезжал на пасхальные святки из Екатеринодара домой. В Екатеринодаре же учились старший сын Харитона Захаровича Дашко, впоследствии отец Даниил, священник станицы Крыловской, и мой крёстный брат Стёпка Слабизьон, учившийся в Екатеринодарской гимназии и бывший впоследствии популярным мировым судьёю. Учащихся отпускали по домам неделею раньше Пасхи и они приезжали домой на одной общей подводе. Не помню, что послужило причиною запоздания их приезда, но брат мой явился домой поздно вечером в страстную субботу, когда мы с Андреем уже спали. Нас не разбудили вовремя и, пробудившись от сна, мы с Андреем быстро оделись и прошмыгнули в церковную ограду никем незамеченными. Мать, обрадованная приездом. Васи, отправилась с ним в церковь до нашего пробуждения. Таким образом, мы с Андреем не знали о приезде брата. И вот внезапное появление брата Васи в церковной процессии сильно поразило меня. В процессии шли рядом мать, брат Вася и сестра Домочка. Я и Андрей бросились к ним, но казаки, стоявшие почти сплошною стеною впереди расположенных мест для освящения пасох, не пропустили нас. Я чуть не заплакал и невольно крикнул: «Маменько!» Мать увидела нас и что-то шепнула шедшему вблизи неё станичному атаману, который приказал казакам пропустить нас в процессию. Мы бросились к Васе, схвативши его за руки с двух сторон. Я считал себя счастливейшим существом, попавши в процессию как потому, что был возле любимого брата, так и под влиянием того соображения, что находился в удобном положении, надеясь увидеть воскресшего Иисуса Христа.

После троекратного обхода вокруг церкви, процессия остановилась перед главным входом во храм с западной стороны. Тут находился небольшой, с особою входною дверью в церковь, притвор, в котором, теснясь, разместилась передняя часть процессии. Благодаря тому же станичному атаману, мать с нами тоже попала в притвор. Я был в возбужденном состоянии, сгорая страстным желанием увидеть Христа. Большая церковная дверь в этом внешнем притворе была наглухо закрыта. Закрыты были и все боковые двери в храме. В нем было совершенно пусто; не было ни молящихся, ни даже церковной прислуги. Я это знал и, по своим соображениям, полагал, что как только откроется входная дверь в храм, то в церкви покажется воскресший Христос и я, быть может, увижу Его. Пока продолжалось в притворе богослужение, я со всем усердием молился и мысленно просил Иисуса Христа показаться мне, любящему Его. В то же время я тщательно следил за входной дверью, боясь прозевать момент открытия её.

Но вот дверь заскрипела. Медленно отворял её сам церковный ктитор, старый и белый в сединах, уважаемый Мурмыль. Старики с хоругвями и иконами вошли уже в пустую церковь. Раздалось радостное «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Перешагнул и я порог двери и со всем усилием напрягал зрение, смотрел прямо в царские врата, поднимал глаза вверх и в разные стороны, но нигде не видел воскресшего Христа. С тревогою и надеждою я крепко зажмуривал глаза и быстро открывал их, но Христос не показывался. Я пробовал мысленно вызвать образ Иисуса Христа, как обычно с виденных мною икон и картин, он рисовался моему воображению – высокий, статный, спокойный, с сияющим лицом, с роскошными русыми волосами и с раздвоенною красивою бородкою, он благословляет толпы народа и улыбается смотрящим на Него с восхищением детям, но и при содействии сильно подогретого воображения Христос не показывался мне. «Должно быть, я большой грешник», — думалось мне, припоминая слова Марфы, что «грешным людям. Христос не показывается».

Моя неудача и разочарование потом понемногу, однако, ослабевали по мере того, как менялась обстановка. Церковь быстро наполнялась гудевшею толпою, радостное выражение светилось на всех лицах молящихся, одушевленное пение «Христос воскресе» радовало и ободряло меня и снова наступало мое повышенное, но более уравновешенное настроение. Когда же начиналось христосованье, когда раздавалось пасхальное приветствие «Христос воскресе!» и в ответ неслось восторженное «Воистину воскресе!» и слышались поцелуи христосовавшихся, мои неудачные чаяния увидеть Христа как бы потонули в нахлынувшем потоке общего радостного настроения людей и в собственном самочувствии наступившего светлого праздника. Детский экстаз погас и я становился в обычные ряды радостно настроенных людей в дни времяпровождения светлых пасхальных святок.

Во время начавшейся непосредственно после заутрени литургии я находился уже в благодушном праздничном настроении и даже иногда в настолько весёлом, что едва не смеялся громко в церкви. Меня очень смешил Василь Григорович, как звали великовозрастного сына кабатчицы Андриановны в угоду ей, или «дурний Васька кабатчицi», как величали его по-уличному. Дурным, то есть, малоумным, его нельзя было назвать, потому что он поступал часто разумно, но он беспрестанно, ни к селу, ни к городу – по поговорке, — смеялся, благодаря чему и получил своё уличное прозвище. Василь Григорович очень любил петь на клиросе и звонить в колокола. Певец он был неважный, но звонил в колокола артистически, деревянковцы утверждали, что он мог перезванивать польку на колоколах. Во время пасхальной литургии я стоял на клиросе и хотя сам не пел, но внимательно и с удовольствием следил за теми, кто пел. Мне нравилось, как пел дьячок Андроник Черный, обладавший прекрасным баритоном и умевший владеть им хорошо при пении; а смешил меня Василь Григорович, певший высоким фальцетом и отчаянно фальшививший, внося диссонанс в общее хоровое пение. Когда совершалась пасхальная литургия, он особенно резко выделялся в этом отношении, неистово выкрикивал и, что называется, резал всем уши. В таких случаях кто-нибудь на клиросе, чаще всего Андроник, дергал Ваську за фалды его длинного сюртука и щипал его. Обязанность эту нередко исполнял и мой неистовый приятель Яцько, обладавший недурным слухом. Яцька в этот день почему-то не было в церкви и его обязанности выполняли с не меньшим успехом другие певцы. Василь Григорович шипел от щипков, корчился и подпрыгивал вверх, но, тем не менее, визжал и фальшивил, стараясь попасть, как насмешливо говорили, в тон. Его певческий задор и смешил меня, как других.

Когда отец Касьян обходил с клиром ряды пасох и хор пел «Христос воскресе» при освящении пасхальных яств, в ограде происходила необыкновенная кутерьма. Женщины, мужчины и подростки быстро завертывали в скатерти пасхи со всеми принадлежностями и спешили поскорее снести их домой. Народу было много. В двух небольших боковых калитках ограды и широком входе ее с западной стороны происходила страшная теснота и давка. Все спешили проскользнуть первыми, но объемистые узлы с пасхами и другими предметами также всех задерживали.

В это время я был уже дома и восседал за столом в ожидании разговен. Дома все мы сначала христосовались и обменивались «крашанками», а потом садились за стол и ели пасху со всеми освящёнными деликатесами с таким вкусом, серьёзностью и умилением, с каким никогда это не совершалось в другие праздничные дни. Момент разговен на Пасху носил торжественный, в полном смысле слова священный, характер и долго помнился потом. Может быть, покажется это смешным, но я и теперь в старческие годы, с особенным удовольствием начинаю в пасхальные дни завтракать с красного яичка, как в детские годы, и если на столе не бывает красного яйца, я чувствую некоторого рода разочарование. Положите мне на стол белое взамен красного яйцо, я, пожалуй, даже рассержусь. Мне важно не самоё яйцо, не содержимое его из-под красной скорлупы, а мои воспоминания, радостно пережитые в пасхальные дни в детстве. Такие же дни переживал и весь народ, и это дорого мне в моих воспоминаниях.

А. Дейневич (ст. Новодеревянковская)

 Первый том воспоминаний Ф.А. Щербины выйдет из печати на Кубани в октябре месяце. Издатель - Краевой Фонд памяти Ф.А. Щербины (ст. Каневская), его президент Левченко С.А. - его координаты можно найти в разделах "редколлегия" и "контакты" "Кубанского Сборника". В Москве книги обязательно будут в редакции "Станицы".

http://www.gipanis.ru/?level=375&type=page&lid=360

Додати коментар


Захисний код
Оновити

Вхід

Останні коментарі

Обличчя української родини Росії

Обличчя української родини Росії

{nomultithumb}

Українські молодіжні організації Росії

Українські молодіжні організації Росії

Наша кнопка


Пора выбирать — Алексей Навальный

8BE508A2-8376-44DC-A4EC-E84056BEDDB8 w1597 n r0 s